Егнотка и Мозгоклюй — до шахт, монстров и сделок

Мы с Егноткой выросли в одном городском приюте, хотя назвать это место домом было сложно.

Приют

Старое здание стояло между шумным рынком и бедными кварталами. Днём до окон долетали крики торговцев, стук телег и ругань грузчиков. Ночью рынок затихал, и тогда становилось слышно, как ветер гуляет по коридорам, свистит в щелях и раскачивает плохо закреплённые ставни.

Зимой через стены тянуло холодом. Мы спали, прижавшись друг к другу, потому что одеял на всех не хватало. Летом в комнатах было нечем дышать, а запах сырости, старой одежды и пыли становился настолько густым, что, казалось, его можно резать ножом.

Детей всегда было больше, чем кроватей. Еды — меньше, чем детей. Воспитатели чаще учили нас молчать и слушаться, чем думать или доверять друг другу. Там быстро усваивали простой порядок: сильные отбирают, взрослые наказывают, а тот, кто ждёт справедливости, обычно остаётся голодным.

Егнотка появился в приюте раньше меня.

Он был маленьким полосатым табакси с большими янтарными глазами. В этих глазах почти всегда появлялся особый блеск, когда рядом лежало что-то ценное, вкусное или просто плохо охраняемое.

Егнотка быстро понял главный закон приюта: если ждать, пока тебе что-нибудь дадут, можно не дождаться.

Поэтому он научился брать сам.

Сначала хлеб с кухни. Потом яблоки из корзины воспитателя. Потом монеты из карманов людей, которые были достаточно беспечны, чтобы пройти рядом с ним. Позже появились ключи от кладовых, простые засовы и первые самодельные отмычки.

Он не считал себя вором. По крайней мере, никогда не признавал это вслух.

Когда его ловили, Егнотка смотрел на взрослых так искренне и возмущённо, будто именно его только что несправедливо обвинили в преступлении, которого в природе вообще не существовало.

Обычно после этой фразы его наказывали сильнее. Но он всё равно повторял её в следующий раз.

Меня привели в приют позже.

Я почти не сопротивлялся, не плакал и ничего не просил. Просто стоял посреди комнаты, наклонив голову, и слушал.

В то время у меня не было собственного голоса. Я мог говорить только теми звуками и словами, которые уже слышал: скрип двери, кашель старого воспитателя, звон ключей, плач ребёнка за стеной, смех торговки с рынка, ругательство пьяного сторожа.

Никто не знал, как меня зовут. Я и сам не мог этого сказать.

Дети быстро поняли, что я способен точно повторять чужие голоса. Сначала им было интересно. Потом они начали использовать меня для своих шуток.

Меня просили передразнивать воспитателей, повторять запрещённые слова и звать взрослых из пустых комнат. Когда взрослые приходили и слышали собственные голоса, виноватым оставался я.

Объяснить, что меня заставили, я не мог. Я повторял чужие фразы, а они считали, что я издеваюсь.

Одна из воспитательниц особенно часто кричала:

Я запомнил её голос до мельчайших деталей: резкий вдох перед первой фразой, хрип на последнем слове и раздражённый стук каблука по полу.

Однажды я повторил всё это настолько точно, что половина комнаты засмеялась. После этого дети стали называть меня Мозгоклюем.

Сначала это была насмешка. Потом имя осталось.

Долгое время я не знал, нравится ли оно мне. Но это было первое слово, которое обозначало именно меня, а не кого-то другого. Поэтому я его принял.

Первая кража

Егнотка впервые по-настоящему обратил на меня внимание ночью.

Воспитатели уже разошлись, в общей комнате слышалось сонное дыхание детей, а где-то внизу сторож тяжело переставлял ноги. Егнотка выбрался из своей кровати и бесшумно направился к кухне.

Я сидел возле лестницы. Не потому, что ждал его. Мне просто нравилось слушать ночной приют. Днём звуки накладывались друг на друга, а ночью каждый становился отдельным: скрип ступени, шорох крысы под полом, дребезжание незакрытого окна.

Егнотка заметил меня слишком поздно. Он замер и приложил палец к губам.

Я ответил голосом воспитательницы:

Егнотка застыл так резко, будто его схватили за хвост. Несколько мгновений он смотрел на меня и, кажется, решал, нужно ли бежать, подкупать меня или делать вид, что просто гуляет по коридору посреди ночи.

Я наклонил голову, а потом изобразил громкий храп ночного сторожа.

Из комнаты у входа действительно доносился тот же звук. Егнотка понял намёк: сторож спал.

Тогда меня впервые назвали не странным, не бесполезным и не раздражающим. Умным.

Я пошёл за ним.

Дверь кухни была заперта, но замок оказался старым. Егнотка достал из рукава тонкий кусок металла и начал возиться с механизмом. Он делал вид, что всё под контролем, хотя дважды уронил отмычку и один раз чуть не выругался вслух.

Я услышал щелчок раньше него. Дверь открылась.

На кухне пахло хлебом, дымом и копчёной рыбой. Егнотка сразу нашёл ту, за которой пришёл. Он снял её с крюка, прижал к груди и улыбнулся так, будто только что ограбил королевскую сокровищницу.

Он уже собирался уйти и съесть всё один, но заметил, что я всё ещё стою в дверях.

Несколько секунд Егнотка смотрел на рыбу. Потом на меня. Потом снова на рыбу. Было видно, что решение даётся ему нелегко.

Наконец он разломил рыбу пополам и протянул мне меньшую часть.

Егнотка усмехнулся.

Так началась наша дружба. Не с клятвы и не с великого подвига. С половины украденной рыбы.

Один крал вещи, другой — голоса

После той ночи мы стали чаще держаться вместе.

Егнотка быстро понял, что мои способности полезнее, чем казались остальным. Я мог услышать приближение воспитателя ещё до того, как появлялась его тень. Мог повторить голос повара и заставить помощника открыть кладовую. Мог запомнить звук связки ключей и понять, кто идёт по коридору.

Мы хорошо дополняли друг друга.

Егнотка был быстрым, ловким и совершенно неспособным отказаться от плохо охраняемой вещи. Он мог пролезть через окно, которое казалось слишком узким даже для ребёнка, открыть простой замок и придумать объяснение раньше, чем хозяин замечал пропажу.

Я был терпеливым. Я наблюдал.

Запоминал голоса, шаги и привычки взрослых. Знал, кто из воспитателей хромает, кто носит ключи на правом боку, кто проверяет комнаты по порядку, а кто ленится и ограничивается взглядом из коридора.

Егнотка лез внутрь. Я следил за коридором. Он искал добычу. Я искал путь отхода.

Иногда мне казалось, что Егнотку интересовала не сама вещь, а возможность доказать, что он способен её достать. Если сундук был открыт, он мог пройти мимо. Если рядом висел замок, сундук внезапно становился делом чести.

Я старался не спрашивать, зачем нам третий медный подсвечник или ключ от комнаты, которой в приюте вообще не существовало.

Перед каждой вылазкой мы сначала выясняли, как будем убегать. Егнотке это не всегда нравилось.

Но он всё равно слушал.

Однажды Егнотка спросил:

Я указал в сторону рынка.

Но фразу он всё равно запомнил.

Со временем у нас появилась собственная система сигналов.

• Один короткий стук означал, что путь свободен.
• Два — кто-то приближается.
• Три — нужно немедленно бежать.

Если мы разделялись, я подражал мяуканью кота. Егнотка отвечал писком мыши. Получалось у него плохо, но он никогда этого не признавал.

Иногда мы общались одними звуками и стуками. Для остальных это казалось набором случайных шумов. Для нас — полноценным разговором.

В приюте, где чужие слова часто использовали против нас, мы придумали собственный язык.

Карта под половицей

Под кроватью Егнотки была расшатанная доска. Он обнаружил её случайно, когда пытался спрятать хлеб. Доска поднялась, а под ней оказалось небольшое пространство между балками.

Для остальных это была щель в полу. Для нас — сокровищница.

Там лежало всё действительно важное:

• несколько монет;
• сломанный нож;
• набор самодельных отмычек;
• украденный ключ, который ни к чему не подходил;
• засушенный кусочек рыбы, который Егнотка считал запасом на крайний случай;
• старая карта города.

Карта была потёртой, местами порванной и давно устаревшей. Но для нас она стала важнее всех остальных вещей.

Мы постепенно дополняли её сами.

Егнотка отмечал места, где можно найти еду, деньги или плохо закрытые окна. Я отмечал маршруты патрулей, скрипучие двери, тайные дворы и голоса людей, которым нельзя доверять.

На карте появились крыши, подвалы, заброшенные дома, проходы между кварталами и дворы, через которые можно было уйти от стражи.

Егнотка рисовал быстро и неаккуратно. Иногда один кружок означал хлебную лавку, иногда — опасность, а иногда — место, где он однажды видел особенно красивую серебряную ложку.

Я исправлял линии и добавлял условные знаки.

Так карта стала нашей общей памятью.

Однажды Егнотка обвёл приют кривым кругом.

Я указал сначала на него, потом на себя.

Он не сразу понял.

Я кивнул.

Несколько мгновений он просто смотрел на меня. Потом отвернулся и сделал вид, что внимательно изучает карту.

Он больше никогда не возвращался к этому разговору. Но после той ночи карта всегда лежала поверх остальных вещей.

Первая серьёзная беда

В приюте кражи случались постоянно. Обычно взрослые находили первого удобного виноватого и на этом успокаивались.

Однажды один из старших воспитанников украл у торговца тяжёлый кошелёк. Он понимал, что его будут искать, поэтому спрятал кошелёк среди моих вещей.

Когда взрослые нашли деньги, всё уже было решено.

Я пытался объяснить, что не брал их. Но собственного голоса у меня не было.

Я повторял слова других детей, крики торговца и приказ воспитателя. Чем больше пытался объясниться, тем сильнее взрослые убеждались, что я издеваюсь.

Меня заперли в холодной кладовой без еды.

Там не было окна. Только дверь, запах сырого дерева и редкие шаги в коридоре.

Я сидел на полу и слушал. Сначала слышал воспитателей. Потом детей, которых укладывали спать. Потом сторожа. Потом всё стихло.

Егнотка мог не вмешиваться. Если бы его поймали, наказали бы обоих. Возможно, заперли бы рядом. Возможно, отдали бы страже.

Но глубокой ночью я услышал знакомый лёгкий шаг. Потом шорох металла. Потом тихое ругательство.

Егнотка пробрался в кабинет воспитателя, украл ключ и пришёл за мной.

Замок щёлкнул. Дверь открылась.

Он стоял в коридоре с ключом в руке и пытался выглядеть так, будто всё прошло именно по плану.

Я вышел из кладовой и посмотрел в сторону общей комнаты. За дверью спали остальные дети.

Егнотка тоже посмотрел туда. Он понял, о чём я думаю.

Это «пока» я запомнил.

Мы не собирали вещи. У нас почти ничего не было.

Я взял карту. Егнотка — отмычки, несколько монет и тот самый засушенный кусок рыбы.

Мы выбрались через кухонное окно и убежали.

Впервые мы оказались на улице без возможности вернуться.

Первые недели были тяжёлыми.

Мы спали на крышах, в подвалах, под перевёрнутыми телегами и в пустых лавках. Иногда нас прогоняли. Иногда приходилось менять убежище среди ночи.

Егнотка добывал еду. Я находил безопасные места и предупреждал об опасности.

Нам было страшно, холодно и голодно. Но впервые никто не мог запереть нас в кладовой.

Однажды, когда мы сидели под навесом и делили чёрствый хлеб, Егнотка сказал:

Я повторил эту фразу его голосом.

Егнотка сначала вздрогнул, услышав самого себя, а потом улыбнулся.

После этого эта фраза стала ещё одним нашим правилом.

Жизнь на улицах

Постепенно мы стали частью ночного города.

Сначала город казался огромным и опасным. Потом мы начали замечать его привычки.

Мы знали, когда пекарь выбрасывает вчерашний хлеб. Знали, какой трактирщик оставляет окно кухни открытым. Знали, где стража меняется слишком медленно, а где патруль любит задержаться возле винной лавки.

Торговцы узнали маленького полосатого вора, который мог украсть яблоко, а затем продать его владельцу обратно.

Стражники слышали собственные приказы из тёмных переулков и уходили проверять несуществующие происшествия.

Мы редко использовали один и тот же трюк дважды. Егнотка утверждал, что это признак профессионализма. На самом деле после первого раза нас обычно уже искали.

Однажды нам понадобилось вынести мешок еды из охраняемой кладовой.

У входа стояли два стражника.

Егнотка вышел из переулка, прихрамывая и жалобно мяукая. Он прижал лапу к боку и изобразил раненого котёнка настолько убедительно, насколько вообще мог.

Один стражник наклонился к нему.

В этот момент я спрятался за углом и голосом их начальника приказал:

Стражники бросились выполнять приказ. Егнотка мгновенно перестал хромать.

Через несколько минут мы уже тащили мешок по крыше соседнего дома.

Мы воровали не только для себя.

Часть еды возвращалась детям из приюта. Часть мы оставляли в местах, известных другим беспризорникам. Иногда просто передавали младшим, которые ещё не научились добывать еду сами.

Егнотка каждый раз придумывал объяснение.

Я знал правду, но не спорил.

Он мог сколько угодно говорить о выгоде, сообщниках и стратегических запасах. Всё равно каждый раз возвращался туда, где кто-то оставался голодным.

Иногда дети спрашивали, почему мы им помогаем.

Егнотка отвечал, что хорошие сообщники должны быть сытыми.

Я отвечал его голосом:

Со временем у нас появились знакомые среди торговцев, нищих, уличных артистов и даже некоторых стражников. Кто-то нас терпел. Кто-то пытался поймать. Кто-то делал вид, что не замечает пропавший хлеб.

Город не стал добрее. Но мы научились в нём жить.

Егнотка всё чаще говорил о мире за городскими стенами.

О дорогах, лесах, чужих городах и сокровищах, которые ещё никто не успел плохо положить.

Я слушал и понимал, что однажды ему станет мало наших крыш.

Почему мы разошлись

С возрастом Егнотке действительно стало тесно в знакомых переулках.

Он хотел увидеть мир за пределами города, найти большие сокровища и доказать, что способен стать кем-то большим, чем обычный уличный вор.

Ему хотелось приключений.

Мне приключения обычно казались красивым словом для неприятностей, из которых ещё не придумали выход.

Я относился к его планам настороженно.

Он предложил уйти вместе.

Я долго думал.

Часть меня хотела согласиться. Мы всегда действовали вместе. Егнотка лез внутрь, я искал выход. Было трудно представить, что однажды он пойдёт туда, где я не смогу предупредить его тремя короткими стуками.

Но в городе оставались дети.

Им требовались тайные проходы, украденный хлеб и предупреждения о приближении стражи.

Кроме того, я не был уверен, что смогу жить там, где никто не знает наших сигналов и где каждый разговор потребует чужого голоса.

Я отказался.

Егнотка не пытался меня заставить.

Он только несколько раз переспросил, точно ли я уверен, а потом сделал вид, что его это совершенно не задело.

Мы не поссорились. Но прощание всё равно получилось тяжёлым.

В день ухода Егнотка долго проверял пояс, сумки и отмычки. Потом снова проверял. Он находил любые причины не начинать дорогу.

Перед уходом он достал нашу старую карту города.

Я протянул ему маленький ремешок от своего старого плаща.

Он был потёртым и ничего не стоил. Но это была одна из немногих вещей, которые принадлежали именно мне.

Егнотка взял ремешок и привязал его к поясу рядом с сумкой для отмычек.

Он пошёл к городским воротам.

Я смотрел ему вслед и понимал, что не знаю, когда снова его увижу.

Егнотка уже отошёл достаточно далеко, когда я позвал его голосом, который слышал чаще всех остальных:

Он остановился и обернулся.

Я наклонил голову.

Егнотка несколько секунд пытался сохранить серьёзное выражение, а потом улыбнулся.

После этого он ушёл искать приключения.

А я остался среди улиц, голосов и секретов.

Я продолжал следить за детьми, отмечал на карте новые патрули и иногда оставлял под половицей вещи, которые Егнотка наверняка назвал бы плохо охраняемыми.

Мы оба думали, что разлука будет недолгой.

Мы не знали о шахтах Сильвера.

Не знали о зелье.

Не знали о Носителях Единства.

Не знали о Лики и цене, которую однажды придётся заплатить за возвращение домой.

Тогда у нас была только карта, старый ремешок и обещание, которое Егнотка назвал непроверенным прогнозом.

Но одну его фразу я запомнил лучше всех остальных.